Блоги ::: Интересное ::: Маленькая поэтесса с огромным бантом
|
15 лет назад, весной 1987 года, вернулась из эмиграции Ирина Одоевцева, "последняя из Серебряного века", поэтесса, прозаик и мемуаристка, 65 лет прожившая во Франции. В возрасте 92 лет она снялась с места и прилетела в город своей юности. Уезжая из Петербурга в 1922-м, Одоевцева предвидела: "такой счастливой, как здесь, на берегах Невы, я уже нигде и никогда не буду".
"Кто из посещавших тогда петербургские литературные собрания не помнит на эстраде стройную, белокурую, юную женщину, почти что еще девочку с огромным черным бантом в волосах, нараспев, весело и торопливо, слегка грассируя, читающую стихи, заставляя улыбаться всех без исключения, даже людей, от улыбки в те годы отвыкших", - вспоминал поэт Георгий Адамович. Оптимистичная, коммуникабельная, но ни капли не амбициозная, Ирина Одоевцева всегда находилась в гуще тогдашней литературной "тусовки". Гумилев, Ахматова, Блок, Мандельштам, Белый, а впоследствии, в эмиграции - Бальмонт, Цветаева, Северянин, Есенин, Тэффи, Бунин и многие другие "светила" Серебряного века стали героями ее мемуарных книг - "На берегах Невы" и "На берегах Сены". Ирина Одоевцева хорошо умела слушать, и ей часто рассказывали очень личное, чуть ли не исповедовались. А феноменальная память позволила ей через много десятков лет воспроизвести каждое слово из разговоров, дискуссий, споров тех времен.
Красивая, обаятельная, всегда со вкусом одетая, увенчанная "огромным бантом" - неотъемлемой деталью "поэтического имиджа", выглядевшая настолько юной, что и через пять лет после замужества блюстители порядка в казино сомневались в ее совершеннолетии... Наверное, можно понять современников, которым было трудно воспринимать всерьез поэта и прозаика Ирину Одоевцеву. "Это вы написали? Действительно вы? Вы сами?.. Простите, мне не верится, глядя на вас", - повторял ее будущий муж, поэт Георгий Иванов, услышав "Балладу о толченом стекле". Дмитрий Мережковский, когда Одоевцева выступила с докладом в его литературном салоне "Зеленая лампа", признался: "Не ожидал...". А недвусмысленнее всех выразился Владимир Набоков, с которым она познакомилась в Нью-Йорке: "Такая хорошенькая, зачем она еще пишет..."
Зачем?
На берегах Невы
"Я пишу не о себе и не для себя..., а о тех, кого мне было дано узнать "На берегах Невы", - подчеркивала Ирина Одоевцева в предисловии к своей первой мемуарной книге. И сдержала слово: в книге начисто отсутствуют как неизбежные в классических мемуарах главы "детства-отрочества", так и кокетливое самолюбование на тему "великие и я". И тем не менее, рискну утверждать, что наиболее обаятельным и живым среди массы ярких героев "Берегов Невы" стал именно "образ автора" - самой Ирины Одоевцевой, юной девушки, которая в ноябре 1918 года пришла записываться на поэтическое отделение института "Живое слово".
Из биографической справки, которых сама поэтесса на дух не переносила ("Ни биографии, ни библиографии. Я их, как правило, избегаю", - вот все, что написала она в разделе "Поэты о себе" американской антологии русской эмиграционной поэзии), можно узнать, что родилась она в 1895 году в Риге, в семье присяжного поверенного, а звали ее на самом деле Ираида Густавовна Гейнике.
Она с детства хотела быть поэтом, и никак иначе. И к моменту поступления в "Живое слово" уже считала себя таковым, даже имела круг поклонников своих стихов. Одно из ее ранних стихотворений - к счастью, неподписанное, - на первой лекции вытащил наугад из общей пачки преподаватель, "настоящий поэт" Николай Гумилев.
Это потом он так часто будет с гордостью представлять Одоевцеву знакомым: "Моя ученица!", что Корней Чуковский предложит ей повесить на спину плакат "ученица Гумилева". А на той лекции критика учителя была язвительной и безжалостной; мэтр буквально "стер в порошок" анонимного новичка. Ирина прибежала домой в слезах и с твердым намерением навсегда бросить поэзию; позже, чуть успокоившись, снова взялась писать "в прежнем стиле, назло Гумилеву". Как раз тогда родилось ее ироническое стихотворение:
Нет, я не буду знаменита,
Меня не увенчает слава,
Я, как на сан архимандрита,
На это не имею права.
Ни Гумилев, ни злая пресса
Не назовут меня талантом.
Я маленькая поэтесса
С огромным бантом.
Николай Гумилев, заметив отсутствие на лекциях яркой, запоминающейся девушки, однажды догнал ее в коридоре и попросил "непременно прийти в следующий четверг". Вскоре она стала его любимой ученицей, перешла из "Живого слова" в гумилевскую Литературную студию. Учитель спорил с приведенными строчками ученицы: "Предсказываю вам - вы скоро станете знаменитой...".
Это случилось в апреле 1920 года, когда на одном из литературных приемов Ирина прочла свою "Балладу о толченом стекле". Жутковатая история о солдате, который решил подзаработать на толченом стекле, подмешанном в соль, и был мистически покаран за смерть односельчан, потрясла присутствующих и содержанием, и оригинальной формой предельно упрощенного стиха. Одоевцеву объявили первооткрывателем жанра современной баллады; впоследствии она написала их еще несколько. "Теперь вас каждая собака знать будет", - резюмировал Гумилев.
Он уважал в любимой ученице ее нежелание подражать кому-либо: на фоне сонма "грибов-подахматовок" Ирина Одоевцева оставалась собой. И все-таки, наверное, больше, чем стихи Одоевцевой, Гумилев ценил ее общество, ее "всегда готовые меня слушать уши". Он рассказывал ей о своем детстве, о путешествиях в Африку, о войне, о сложных взаимоотношениях с Анной Ахматовой, - обо всем; а она восторженно слушала и запоминала каждое слово. У них было общее чувство юмора, позволявшее вместе шутить и дурачиться. Однажды во время Октябрьской демонстрации Николай Гумилев втянул Одоевцеву в довольно рискованный по тем временам маскарад: он - в макинтоше, она - в клетчатом "шотландском" пальто, по-английски заговаривая с прохожими, они изображали иностранную делегацию. Могли и за шпионов принять!
Но их отношения, очень доверительные, так и не переросли в настоящую дружбу: он оставался мэтром, она - восхищенной ученицей. И тем более нет оснований говорить о любви, хотя некоторые биографы тщательно выискивают в воспоминаниях Одоевцевой о Гумилеве и в его стихах, посвященных ей, намеки на "что-то все-таки было". Сама Ирина Владимировна уже в почтенном возрасте в разговоре с одним российским литературоведом опровергла все слухи: "Если бы... я бы так и сказала. Как мужчина он был для меня не привлекателен".
А свою любовь Ирина Одоевцева встретила в тот же день, когда к ней пришла литературная слава - на упомянутом приеме у Гумилева: "Я молча подаю руку Георгию Иванову. В первый раз в жизни. Нет. Без всякого предчувствия".
Они поженились в 1922-м и в том же году выехали из страны. Порознь: Ирина отправилась к отцу в Ригу, Георгий - по делам в Европу. Встретились в Париже, в эмиграции.
На берегах Сены
Книга "На берегах Невы" имела огромный успех, что вдохновило Ирину Владимировну на написание второй части мемуаров, посвященной жизни поэтов в эмиграции. В предисловии она пишет: "Я согласна с Мариной Цветаевой, говорившей в 1923 году, что из страны, в которой стихи ее были нужны, как хлеб, она попала в страну, где ни ее, ни чьи-либо стихи никому не нужны. Даже русские люди в эмиграции перестали в них нуждаться. И это делало поэтов, пишущих на русском языке, несчастными".
Константин Бальмонт, которого начал "сбрасывать с корабля современности" Маяковский, а завершили это дело собратья по эмиграции; Игорь Северянин, которому редакция одной газеты выплачивала "пенсию за молчание"; Марина Цветаева, признавшаяся перед возвращением в СССР, что эмиграция ее "выперла". Многие из растерянных, отчаявшихся людей литературного круга, являвшего собой этакий "серпентарий единомышленников", находили утешение именно у Ирины Одоевцевой. Она не потеряла в эмиграции своего природного оптимизма и была готова выслушать и морально поддержать каждого. Так, она отменила поездку в гости ради того, чтобы послушать Северянина, принесшего ей свои новые, больше никому не нужные стихи. Случалось, ее помощь была вполне материальной: однажды Ирина отыграла в казино проигранные деньги Георгия Адамовича, который, впрочем, тут же снова их спустил. Иван Бунин подолгу беседовал с Одоевцевой о самых разных вещах и как-то рассказал ей душераздирающую историю из своего детства: в лютый мороз он отдал гимназическую шинель нищему мальчику, тяжело заболел и поклялся матери "больше не быть добрым". Одоевцева была потрясена; Бунин, смеясь, признался, что все это выдумал: "Вы так трогательно, умилительно слушали меня...". Но Ирина Одоевцева снисходительна ко всем своим товарищам по эмиграции: "более, чем хлеба, им не хватало любви читателя, и они задыхались в вольном воздухе чужих стран".
Сама же она, живя во Франции, параллельно со стихами начинает писать прозу. Первый ее роман "Ангел смерти" был издан в 1927 году и вызвал восторженные отклики как читателей, так и солидной зарубежной прессы: "... Изысканный и очаровательный аромат романа нельзя передать словами", - писала "Times". "На книге Одоевцевой лежит безошибочная печать очень большого таланта. Мы даже осмеливаемся поставить ее на один уровень с Чеховым..." ("Gastonia Gazette"). Ирина Одоевцева написала еще несколько романов: "Изольда", "Зеркало", "Оставь надежду навсегда", "Год жизни" (не закончен).
Романы Ирины Одоевцевой переводились на несколько языков, но так и не были изданы на родине. Учитывая это, канадская поэтесса Элла Боброва в своей монографии о писательнице подробно пересказывает сюжеты книг, дает крупные цитаты - и этого вполне достаточно, чтобы возникло жгучее желание прочесть их. Возможно, у российских издателей, которые вроде бы не бедствуют, когда-нибудь дойдут руки до произведений Одоевцевой.
После войны, когда Ирина Одоевцева лишилась отцовского наследства, гонорары за романы стали главным источником их с мужем существования. Георгий Иванов нигде не работал, писал стихи только по вдохновению, любил поспать до полудня и читать детективы. Тем не менее, как поэт он был очень популярен, его даже собирались выдвинуть на Нобелевскую премию. А Ирина Одоевцева настолько трепетно относилась к мужу, что заслужила от желчного Бунина ярлык "подбашмачной жены".
После 37 лет совместной жизни она писала о муже, что так и не смогла понять его до конца. Он казался ей "странным, загадочным" и "одним из самых замечательных" встреченных ею людей. А Георгий Иванов посвящал жене стихи о начале их любви:
Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час,
Сиянье, волны, каменные львы...
И ветерок с Невы
Договорил за нас.
Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждет.
Черемуха в твоих руках цвела...
Вот наша жизнь прошла.
А это не пройдет.
Георгий Иванов умер в 1958 году в городе Иере на юге Франции. Через двадцать лет Ирина Владимировна опять вышла замуж за писателя Якова Горбова, с которым прожила четыре года, до его смерти. И снова осталась одна.
На берегах Леты
Мемуары Ирины Одоевцевой появились в СССР в начале 80-х - сперва как подпольная, "диссидентская" литература. После перестройки, когда появилась возможность поездок за рубеж, журналистка и писательница Анна Колоницкая отправилась в Париж с единственной целью - разыскать Ирину Одоевцеву, если, конечно, та еще жива. В последнем не были уверены многие литераторы-эмигранты, с которыми общалась Колоницкая. Она уже потеряла всякую надежду, когда вдруг оказалась обладательницей телефона Одоевцевой: "Я - Анна Колоницкая, я - никто, я очень люблю вашу поэзию и хочу вас увидеть". - "Приходите, только не забудьте достать ключ из-под коврика у дверей".
Советская журналистка нашла девяностодвухлетнюю поэтессу прикованной к креслу после перелома бедра. Однако Ирина Владимировна с восторгом восприняла довольно опрометчивое, как признавалась потом Колоницкая, с ее стороны предложение вернуться в Россию. Анна пообещала сделать для этого все возможное. По возвращении в Союз она опубликовала в "Московских новостях" и "Литературной газете" очерки об Ирине Одоевцевой. В прессе пошла волна воспоминаний, и поэтессу пригласили вернуться на Родину. Она приняла предложение немедленно, чем вызвала бурю в эмигрантских кругах. В апреле 1987 года самолетным рейсом "Париж-Ленинград" (на предложение Колоницкой ехать поездом Одоевцева возразила: "Анна, я еще прекрасно летаю!") поэтесса вернулась в город своей молодости.
В Ленинграде Одоевцевой дали квартиру на Невском, обеспечили медицинский уход, организовали несколько встреч с читателями. Пользовались успехом ее мемуары, переизданные в СССР куда большим, чем в эмиграции, тиражом. "Живу я здесь действительно с восхищением", - писала Ирина Владимировна подруге Элле Бобровой, перефразируя строку-рефрен одного из своих стихотворений. Затем энтузиазм советского руководства иссяк, издание стихов и романов Одоевцевой аккуратно спустили на тормозах, престарелая поэтесса оказалась оторвана от литературного мира. Состояние ее здоровья ухудшалось, не давая возможности вернуться к начатой еще во Франции рукописи третьей книги мемуаров - "На берегах Леты". В этой книге Одоевцева собиралась рассказать "... с полной откровенностью о себе и других".
Ирина Владимировна Одоевцева умерла в Петербурге 14 октября 1990 года. И Серебряный век окончательно остался в прошлом.
|
1.
2.
А вот с бантом фотографий я не нашла :(
|
|
|
|
Вы не можете оценивать |
КОММЕНТАРИИ К РАБОТЕ:
|
|
|
|
|
| Мультяшка ::: комментарий от 14.02.2008 | 22:32
|
|
Сведущий (ур.9)
Очки: 2320
Город: Томск
Тв. работ: 25
Рег: 12.01.2008 (6585) |
Очень интересно и достаточно познавательно))
--------------------
Каждый человек мне, не друг и не враг, а учитель
|
|
|
|
|
